Вид:

Алексей Богословский. Новое Средневековье, или в поисках одной теории

Вступление

Теория о движении современного мира к Новому Средневековью отнюдь не нова. Она существовала на Западе еще в пятидесятые годы 20-го века, а появилась возможно значительно раньше – в 20-е годы прошлого века. Другое дело, что она трансформировалась со временем, перестала быть интеллектуальным достоянием европейской элиты, этакой тайной доктриной о развитии мира. Теперь теория Нового Средневековья больше занимает умы элиты США, поскольку только США способны попытаться осуществить эту теорию на практике. Теория Нового Средневековья – мечта, и как мечта она не имеет одного автора и одного хозяина. Более того, истинный автор мечты, как правило, остается в тени, освобождая пространство эпигонам, совершающим насилие над мечтой, придающим ей вид теории, присваивающим мечте свое имя, вгоняющим ее в свои рамки и неплохо живущим за счет операции, требующей ума, сноровки, наглости и способности не остановиться перед угрозой дискредитации самой мечты избыточной детальностью.

Приблизительно этим занялся в свое время Маркс, позаимствовавший «Манифест Коммунистической Партии» у одного французика, довел идею до логического предела и открыл прямой путь к ее дискредитации практикой. Приблизительно так было и с неким Учителем Мудрости и его теорией о необходимости совершенствования личности, чьи идеи и печальную судьбу, через сто лет группка последователей, именовавших себя апостолами Христа, подогнала под свои личные интересы, научилась определенным знаниям психотехники и подалась за пределы пустынь Палестины в поисках славы и самоутверждения. Во всех этих случаях мир получал гигантский импульс, ведущий к трансформациям и потрясениям. Что-то несло в себе прогресс, что-то вело к регрессу, но в любом случае изменения наложили гигантский отпечаток на дальнейшую историю человечества, стали неотделимы от нее.

Если бы на пути воплощения мечты о Новом Средневековье не стояло бы массы проблем, теория давно вышла бы из латентного состояния, приобрела бы официального хозяина с официальными эпигонами, но мешает обилие проблем, и мечта продолжает свое скрытое существование, но это существование отнюдь нельзя назвать состоянием полного покоя. Как и идеи коммунизма, идеи, связанные с теорией Нового Средневековья влияют на развитие человечества, порождая новые и новые химеры, стремящиеся воплотиться в жизнь. Не надо забывать, что всевозможные коммунистические утопии, официально ставшие началом коммунистической идеологии, были частью идей, влиявших на мировоззрение французских буржуазных революционеров в конце 18-го века. Эти же утопии трансформировались и наложили отпечаток на идеологию женской эмансипации в 20-м веке. Очень мало людей знают об этом факте, но именно утописты разработали идеи управляемости общества через идеи равенства, свободы, братства и женской эмансипации. Придет время, и я напишу статьи на эту тему. Пока следует отметить другую проблему – теория Нового Средневековья при всей своей тайности является ключевой идеей, связывающей в единую стратегию внешне хаотичные действия политиков, толком не понимающих происхождение различных теорий и планов. Таково свойство мечты. Сперва мечта – затем различные планы. На базе этой мечты строятся отношения США и Европы, США и Японии, США и России. Все мы знаем, что «мир незримо движется вокруг идей и их творцов». Только поняв мечту, возможно приобрести независимость от нее. Это как сны – человек, не помнящий сон, не может понять, что в нем ложно. Мечта подобно контролю подсознания над сознанием. В этом смысле, будучи тайной, она сильнее, чем явь.

До нового полного издания теории осталось всего ничего – как только США окончательно навяжут миру свое полное превосходство, с которым бесполезно бороться, теория под тем или иным названием будет официально написана и издана в качестве официальной программы мироустройства. Сейчас она издается кусками, подготавливающими общественное сознание к новому повороту мысли. Дело в том, что крупная глава теории вышла в свет под названием «Теория о золотом миллиарде» и немедленно встретила большие сложности в процессе воплощения в жизнь. Пока пресловутый Новый Мировой Порядок еще не осознается, как нечто, стоящее выше реальности и рациональности, теория Нового Средневековья не может претендовать на всеобъемлющую глобальность, и ее дают нам кусочками, опасаясь неизбежного несварения пищи, сочетая с теориями, напоминающие микстуры, даваемыми больному для лучшего пищеварения. Микстуры (гражданское общество, либеральные ценности, толерантность) имеют к самой теории приблизительно такое же отношение как пилюли к еде. Их состав совсем иной, наладится процесс пищеварения – отменят, не наладится – оставят в виде добавок, рекомендуемых людям ослабленным и болезненным.

Почему эта теория называется теорией Средневековья?

Когда в России говорят о Средневековье, имеют в виду собственную историю и историю остальных стран. Есть средневековая Русь, средневековые Европа, Китай, Индия, арабские страны, государственные образования кочевников и так далее. На память срочно приходят войны, крепостное право, Крестовые походы, монгольские всадники, рыцари, доспехи, костры инквизиции, воины Аллаха и прочий антураж. Между тем, создатели теории имели в виду историю исключительно Европы до начала Возрождения. Именно этой истории были присущи определенные качества общества, которые предполагают поместить в основание общества будущего.

Первое, что бросается в глаза при изучении истории Европы – неравноправие жителей. Крестьяне, рыцари, ремесленники, духовенство составляют определенные сословия со своими правами или бесправием. Между этими сословиями существуют жесткие границы, но они не являются абсолютными. Ограниченное движение между сословиями возможно, хотя границы между ними становятся все прочнее по мере движения наверх. Крестьянин мог, хотя и не без затруднений, стать ремесленником или священником, но рыцарем он уже почти не имел шансов стать. Максимум он мог стать воином и погибнуть на поле боя вместе со своим господином. Исключения составляли только избранные, сделавшие удачную карьеру в период войн и смут или счастливчики. Еще выше находилась по статусу потомственная аристократия. Она не столько инкорпорировала новых членов из общества, сколько сбрасывала вниз избыток своего размножения – незаконнорожденные, младшие сыновья и дочери вынуждены были наследовать более низший статус, поскольку ресурса стран не хватало обеспечить всем места на самой вершине пирамиды. Зато потомственная аристократия путем международных браков постоянно инкорпорировала новых членов извне. Параллельно с обменом принцесс и принцев в процессе междинастийных браков шел также и обмен дворянами и слугами. Возникающее при этом союзы и конфликты часто носили характер личной прихоти. То есть неравноправие сословное стояло выше государственных интересов.

Если бы теория Нового Средневековья опиралась исключительно на идею сословного общества, создания новой, потомственной аристократии, то она никогда бы не стала предметом интеллектуального интереса. Ничего особого в идее правления наследственной аристократии нет, заменим аристократию герба и крови на аристократию денег и оксфордского диплома и получим типичное современное общество с внешним демократическим антуражем. В Средневековье было еще нечто, позволявшие закрепить систему правления и придать ей глобальность. Единая идеология – католицизм – объединяла огромное пространство, обеспечивала сходство социального устройства разных обществ, сглаживала противоречия интересов, насаждала сходный менталитет у разных народов, вводила единые правила игры для аристократии и высших слоев. Эти правила игры становились обязательными для остальных членов общества. Национальные интересы превращались в пустые разглагольствования для простонародья. Именно от этого аристократического и церковного интернационализма ведет свое происхождение и марксистский интернационализм, и интернационализм антиглобалистов, и единство США и Европе, как оплота интернационализма, призванного «володеть и править» миром наций, не «созревших» до принятия догмата единой идеологии для всех народов.

Идея единой идеологии и интернационализма в Средние Века далека от жажды равенства и братства. Во-первых, сама структура средневекового общества и равенство несовместны. Во-вторых, и мир католицизма жестко делился по степени приближенности к Папе Римскому. Чем ближе государство находилось к Святому престолу, тем было равнее среди равных. Маленькие государства Италии имели особые права и защиту за возможность влиять на политику папства. Затем шли государства, способные вторгнуться в Италию и навязать силой католицизму необходимость защиты или учета их интересов. Сперва это пыталась делать Германия, но потерпела поражение, затем реального успеха достигла Франция, конец Средневековья совпал с гегемонией Испании. На окраинах этого мира статус государства зависел от реальной мощи, способности отбиться от соседей-католиков и полезности для Рима. Идея неравенства изначально лежала в идеи религиозного интернационализма и нашла свое абсолютное выражение в идеи государства-гегемона, опоры Святого престола, силой поддерживающего и осуществляющего политику Папы Римского.

Но самое привлекательное для создателей теории в Средневековье не сословность и идеология, а схема взаимоотношений, позволяющая незримо руководить обществами и народами, избегая тотального вмешательства и избыточного административного регулирования. Речь идет о Средневековье в Европе как обществе организаций.

Средневековье как общество организаций

Различные организации существовали всегда и везде. И государство можно рассматривать как организацию, и сословие, и даже народ, и армию, и цех ремесленников, и церковный орден. В Средневековье в Европе существовал не просто набор организаций, а целая система взаимопроникающих организаций. Один и тот же ремесленник был и членом цеха, и гражданином города, и представителем третьего сословия. При этом членство в организации автоматически предполагало наличие общей идеологии (католицизм), локальной идеологии (подданный короля или герцога), цеховой идеологии (интересы цеха и города). Организации различались по степени влиятельности, ареалу распространения от сельской общины до всепроникающей церкви, финансовому могуществу от цеха сапожников до интернационального союза купцов, покупающих политику государств, идеологической роли, военной мощи, численности, степени прочности и так далее.

Организации возникали и гибли, отпочковывались от старых организаций, существовали открыто и секретно, инкорпорировали новых членов, избавлялись от старых, модифицировали свои цели. В основе организаций лежала общественная психология, допускавшая их существование. Например, Папство имело множество орденов, многие из которых существуют и сейчас. Каждый орден имел свой круг задач и возможностей, свой устав, имущество, доходы и свою политику. В отличии от системы жесткого иерархического подчинения, присущего типичной бюрократической машине абсолютной монархии, организация имела как бы два лица. Внешнее – организация действует независимо от других организаций или учитывает чужие интересы в жестко регламентированных пределах, и внутреннее – организация вправе навязывать своим членам любую схему взаимоотношений от сравнительно либеральной до предельно тоталитарной. Членство в организации могло быть свободным или принудительным. Например, местный герцог, контролируя город, не просто признавал цеха ремесленников, но и регламентировал их функции. Сам цех вольного города заставлял лиц одинаковых профессий объединяться, лишая посторонних, стоящих вне цеха, людей возможности выжить вне общества организаций.

Но самое важное, система организаций позволяет использовать косвенное управление часто эффективнее, чем прямое. Европа могла управляться через систему организаций и механизмы их взаимоотношений. Папство со своими орденами доказало это. Но Европа как система независимых государств становилась неуправляемой. Более того, система организаций способна существовать и управлять большим пространством даже во время войн между его территориями. Система жесткой, командной власти куда менее эффективна при подобных обстоятельствах. Представим себе весь мир как общество организаций, и мы поймем, что скрывается за понятием Новый Мировой Порядок, устанавливаемый США. Новый Мировой Порядок – только шаг к трансформации мира в систему Нового Средневековья.

Общество организаций с точки зрения Теории Нового Средневековья

Организации только внешне существуют как некий независимый организм. Каждая организация в своих потребностях отлично соответствует требованиям Общей Теории Систем Людвига фон Берталанффи. Ей требуется внешняя среда, служащая источником материала для строительства – новые члены – и продуктами питания – ресурсы. Под ресурсом можно воспринимать любые ресурсы, людские, материальные, духовные (идеи, знания), ресурс веры или доверия в разной степени необходимый церкви, правительствам, торговым компаниям и даже членам общества филателистов. Также ей требуется внешняя среда для функции выделения (так сказать, справить нужду). Военным нужна война, владельцам компаний держатели акций, на которых можно переложить убытки, общество, способное принять уволенный персонал, правительству – население, послушно выполняющее глупые указы. При этом средой для организаций могут служить и лучше всего служат другие организации. Приблизительно так в природе кит (одна организация из живых клеток и органов тела) питается, например, креветками (организация клеток, призванная утилизировать планктон), с той только разницей, что организации питаются прежде всего не чужими организациями (например, недавно организация «армия США» плотно закусила организацией «режим Саддама Хусейна», а сейчас страдает несварением желудка от питания мелкими «организациями моджахедов»), а продуктами жизнедеятельности других организаций. Организация «церковь» успешно питается и утилизирует продукт организации «государство» в виде людского отчаяния от нищеты и бесправия. В свою очередь организация «государство» успешно питается человеческим смирением и неспособностью видеть дальше своего носа как продуктом, производимым организацией «церковь». Организация «армия» потребляет людской и финансовый ресурс, поставляемый такими организациями как «правительство», «налоговые органы», «полиция», «суд» и «патриотическая общественность». Фермер, как организация, выделяет продукты питания, получая горючее и технику у других организаций нефтяные компании, машиностроительные компании и т.д. Слова «фермер выделяет продукты питания» отнюдь не являются оговоркой. Производство, внутренняя организация, собственные цели и задачи выживания в обществе организаций никого не волнуют. Важно, условно говоря, что в нее входит (поглощается) и что выходит (выделяется). И структура организации, и положение в ней индивидуумов никого не волнуют. В обществе организаций и человеческая личность существует только как индивидуальная организация, взаимодействующая с другими организациями.

Желающих понять, как эта последняя идея о необходимости меркантильного отношения к личности подается народу, в качестве юридически не оформленной организации олухов, предлагаю почитать работы Олвина Тоффлера, ныне почти забытого пропагандиста, писавшего под видом философа. Это сплошной панегирик потребительства и беспардонного отношения к человеку. В его работах очень доходчиво говорится о всем подряд, но ни о чем толком. Важнее другое – большинство организаций имеют естественные ограничения в потенциях роста. Они не могут расти беспредельно и занимать чужое жизненное пространство. Цех сапожников способен только номинально поддерживать связи с родственным цехом вне родного города и не может заниматься производством одежды. Нефтяная компания способна построить химкомбинат, но плохо приспособлена выдержать конкуренцию на рынке обуви. Армия – плохой заменитель церкви, политику нечего делать в науке, ему остается только надевать одежду почетного академика и нести ахинею с трибуны, а науку вынуждены делать ученые, организация стоматологов не может заменить организацию хирургов и так далее. То есть организации вынуждены создавать систему взаимоотношений, в которой одна организация уравновешивает другую, не позволяя ей захватить все жизненное пространство. Как бы сказал любой административно мыслящий человек, остается только организовать организации в единую структуру и управлять ими, чтобы и пикнуть не смели. В этом и заключена коренная ошибка. При попытке создать некую диктаторскую организацию, управляющую всеми организациями административно-командным методом, реальная управляемость падает.

Желающим прочесть панегирик организациям я рекомендую труды Дреккера. Основная его идея – традиционные идеи наций, местное самоуправление и прочие ценности должны уйти. Организации обязаны получить возможности трансформировать любые отношения между людьми согласно своим желаниям и потребностям.

Как управлять организациями

Организации способны к росту и развитию в определенных пределах. Существует два главных способа руководства организациями. Первый – «перекрыть или подать кислород». Этот способ любят все. Организации неминуемо порождают организации, играющие ключевую роль в процессах обмена. Даже и не надо перекрывать подачу всего, достаточно ограничить организации доступ к одному из видов ресурса, и организация начнет хиреть, подобно тому, как машина встает без запчастей. Механики есть, бензина избыток, а машина не движется. Второй способ основан на неизбежной конкуренции организаций, способности расти и частично занимать чужое пространство. Неважно, что на каком-то этапе развития стимулируемая организация, подавив конкурентную «вредную» организацию, разделится, приобретет аналогичные, вредные интересы. Процесс подавления можно продолжать до бесконечности. Претенденты на чужое место в обществе организаций всегда найдутся. И, конечно, процесс подавления и стимуляции будет выглядеть как обычное, деловое сотрудничество. Общество организаций способно превращать потенциальные издержки в целый поток выгод и канализировать их в нужном направлении. Например, организация «коза ностра» вполне способна заниматься и производственной деятельностью, но в ходе жизнедеятельности сама начинает нуждаться в хозяине или подчиненном в виде нужной организации, например, в подчиненных или главенствующих политиках, работниках спецслужб, администраторах и хозяевах законного бизнеса и владельцах банков, которые реально обеспечивают . Организации по сути все равно – играть лидирующую или подчиненную роль, лишь бы сама организация функционировала исправно. Организация не имеет морали, но имеет собственные функции и корпоративные интересы. Более того, каждый человек тоже можно рассматриваться, как мини организация со своими корпоративными или личными интересами. И естественно, благодаря чудесным свойствам человеческой натуры, воспитанной в традициях подчинения государству и окружающим крупным и малым организациям, часть людей не имеет морали, а только личные и корпоративные интересы, маскируемые под мораль. Раз созданная система организаций сама начинает регулировать свои взаимоотношения на принципах господства, подчинения и относительно равноправных отношений в тех сферах, где прямая экспансия не нужна, и требовать для своей организации управление сверху. То есть организация сама выбирает себе нужные границы власти в обществе и схемы власти над членами организаций.

Данный процесс наблюдался еще в Средневековье, рыцари не только боролись за свои права, но и требовали управления и материального поощрения от баронов и герцогов, цеха создавали надцеховые организации, церковь вступала в союзы с королями, купцы искали покровительства у власти, власть не только обеспечивала себя деньгами за счет купцов, но и осуществляла делегирование купцам свои властные полномочия, например, давало земли, крестьян и налоги на откуп. Причем поиск союзников и кормильцев довел эту отлаженную систему до очень серьезного самоограничения, равносильного частичному самоотрицанию, – конкуренция организаций привела к войнам, сдвигам в общественном сознании и появлению абсолютистских монархий, заставивших своих подчиненных организоваться по-новому и забыть о прошлых временах расцвета автономии и самоуправления организаций. Сейчас же идея глобальной власти организаций и удаления конкуренции иных систем управления дарит иллюзию достижения стабильности совсем иного порядка.

Привлекательность общества организаций

Общество организаций успешно сочетает формальные права личности с неравноправием этих же личностей. Действительно, перед Богом все равны не меньше, чем ныне все равны перед либеральными ценностями. Реально права личности, степень возможностей, благосостояние, уровень личной безопасности, право на насилие над представителем иной или своей организации жестко регламентирован статусом внутри собственной организацией и ее статусом относительно иных организаций. Суд, адвокаты, способность и желание государства защищать своих членов за границей обеспечивают разные права разным категориям жителей планеты. Естественно желание узаконить реальные различия, дать привилегированным членам Земной цивилизации возможность открыто вкушать плоды своего статуса, не мучиться вечным лицемерием рассуждений об универсальности прав человека. Более того, крупная часть бедных слоев человечества объективно ничего не имеет против подобного поворота событий. Они давно привыкли оценивать личность согласно ее гражданству, уровню благосостояния, участию в той или иной организации. Пресловутые права человека, всеобщее избирательное право, равенство субъектов международного права перед законом уже явно обременяют «лучшую» часть человечества. Выборы в Афганистане и Ираке, России, Украине ряде стран Латинской Америки ясно показали, что демократическая система заведомо превращается в фикцию, в которую не верят все участники игры. Более того, нарушения прав личности, профанация выборов, торговля детьми, женщинами и человеческими органами становятся нормой. На каком-то, достаточно близком этапе развития потребность легализации процессов в соответствии с доктриной «рынок все уладит, рынок все решит» станет неизбежной. Даже право на жизнь начала в последнее время ставится под вопрос уже по новому. Сейчас это только разговоры о добровольной эфтаназии, а завтра? Завтра поднимется вопрос о «добровольной» эфтаназии, как способе добровольно избавить правительство от жизни лишних безработных или преступников. То есть эфтаназия будет претендовать на место смертной казни, для применения которой и преступность не потребуется. Думаете, это чистая фантазия? Отнюдь, подобные идеи постоянно витают в воздухе. Пока официально их воплотить невозможно, пока такой поворот событий вредит имиджу США и Европы. Пока многими вещами приходится заниматься преступным синдикатам, но предположим, что завтра США решит не волноваться о собственном имдже, все равно официальная система морали не позволит достичь нужной управляемости мировыми процессами. Тогда идея поменять мораль общества получит новый импульс, так как общество организаций в своем логическом развитии предполагает отказ даже от средневековой морали.

Общество организаций обладает слабой сопротивляемостью перед внешним давлением. Организация важнее родины, соплеменников, других организаций, а в условиях женской эмансипации организация важнее семьи, детей, родителей и друзей. Более того, часть стран превращаются автоматически в организацию, то есть имеют ценность в глазах собственного населения. Например, американцы являются членами организации «США», они и сейчас ведут себя за границей как члены одной, верховной организации. Зато для работников нефтепромыслов где-нибудь в Венесуэле нефтяная компания важнее, чем организация «Республика Венесуэла». Сказали бастовать, чтобы свергнуть президента, они и забастовали, пошли на демонстрацию, штурмовали дворец президента. Приблизительно это создается и в России. Достаточно посмотреть на персонал крупных компаний и убедиться, что для них важнее всего собственная организация. Данная тенденция пока ограничивается исключительно более высокими зарплатами иностранного персонала, но это – мелкий организационный момент, подлежащий при необходимости быстрому разрешению. Господствующие организации проедают общественный ресурс не хуже любого тоталитарного режима, оставляющего большую часть населения в нищете. Уже сейчас Россия является обществом организаций – крупные компании, организация «Кремль», организация «верхушка силовых структур», организации «национальная преступность», организация «православная церковь». Сказать, что такое общество способно сопротивляться умному давлению извне просто смешно. Напротив, способность к сопротивлению падает буквально на глазах. В глобальной перспективе даже Европа не в состоянии эффективно использовать свои ресурсы для сопротивления вызовам извне. Это показывают успехи американской дипломатии, незащищенность от угрозы терроризма, внутренних раздоров и региональных противоречий.

Общество организаций успешно блокирует возможность развития по пути самодостаточности интеллектуальной, психологической, научной, культурной и экономической в любом регионе. Организации ставят себя выше любой системы, страны, народа, культуры и науки. Организации способны подчиняться только организациям. Поэтому народы ставятся перед выбором – или превратиться в вид организации, или потерять смысл существования в качестве народа. Об этом необходимо написать отдельно, но суть проблемы сложнее. Без самодостаточности – нет народа. А самодостаточность претила организациям и в Средневековье. Членство в ордене Тамплиеров или ордене Бенедиктинцев всегда стояла выше национальных интересов. Организация изначально нацелена на заимствования по жесткому критерию отбора. Все ненужное организации удаляется и подавляется. В любом смежном виде деятельности таится угроза. В смежных областях находятся организации, способные из потенциальных стать реальными конкурентами. Организации не любят серьезных инноваций. Любой переворот в знаниях, в производстве грозит изменением удельного веса каждой организации в конкретной системе и в глобальном масштабе.

Ничего удивительного в замедленных темпах развития стран Запада по сравнению с современном Китаем или Японией семидесятых годов нет. В странах Дальнего Востока организации находились или находятся под жестким давлением сверху, осуществляемым государством и интеллектуальной верхушкой. Ничего удивительного нет и в великой российской деградации. В обществе безнаказанного произвола организаций развитие быстрыми темпами невозможно. Во времена Средневековья период максимального развития власти организаций, период власти папства, рыцарства, феодальной раздробленности, сильных орденов, самостоятельности цехов в городах, купеческих компаний, монополизировавших международную торговлю оказался преодолен исключительно мощью катастроф и оружия. Эпидемии чумы, необходимость войны с исламским миром, появление пушек и ружей буквально взрывали традиционные структуры, создавали необходимость быстро реагировать на изменчивую ситуацию. А организации не любят слишком быстрых перемен. Так погибли ордена воинов в Европе, ряд крупных купеческих компаний. Рыцари не успевали реорганизовывать свою военную структуру, отношение к службе, сменить традиционное оружие на новое, и их заменили простые наемники. Города попали под власть королей. Католицизм дискредитировал себя продажностью. Абсолютистские монархии заняли пространство организаций. Но в нынешних условиях общество организаций обрело особую привлекательность.

Войны после изобретения ядерного оружия стали локальными, то есть не требовать полного напряжения сил общества организаций. Распад СССР практически свел войны к карательным экспедициям. Победы в области медицины сделали предсказуемыми крупные демографические изменения. Новые технологии и средства связи сделали систему организаций привлекательной в глобальном масштабе. Система масс-медиа ослабила потребность в локальной культуре. Теперь произведения литературы, шутки, песни, всевозможные шоу проще импортировать, чем производить на месте. Но и это мелочи, по сравнению с возможностями, которые дает экономика.

Общество организаций и общество изобилия

Раньше организации жили и развивались, вынужденные серьезно реагировать на реальные требования жизни. Естественно, произвол существовал всегда. И государственная власть, и организации часто разрушали среду собственного существования, вели общества к катастрофам и гибели. Но существовали вызовы, на которые было необходимо отвечать. Новое оружие, новые представления в виде ересей вроде протестантизма, новые формы организации людей, развитие торговли и экономики – все это представляло вызовы, разрушавшие привычный мир и схемы отношений. Необходимый ресурс можно было взять только от старых организаций, но большая часть средств уныло проедалась. Франция, образец общества организаций Средневековой Европы, с трудом набирала тысяч двадцать воинов против Англии, причем рыцари составляли процентов пятнадцать от общего числа воинов. Отсутствовал механизм перераспределения средств. Отсюда успехи кочевников в борьбе с земледельческими цивилизациями, победа швейцарцев в войне с Бургундией и многое другое. Сейчас общий объем аккумулируемых средств резко возрос. Ключевые организации – монополии, правительства, банки обладают избытком денег и материальных ценностей. Резко упала доля производственных расходов в объеме продаж. Например, кроссовки из Китая стоили 1-2 доллара за пару на складе производителя, но продавались по 10-20 долларов за пару в России. Стоимость большинства товаров сейчас определяется не эффективностью производства, средств транспорта, а организациями, рекламой, просто прихотью продавца. Вместо картошки из Белоруссии по 20 центов продается картофель из Израиля по 3 доллара по святому принципу «пипл все схавает». А это очень важный знак.

Организации стали почти автономными от реальных производственных потребностей. Пресловутая марксистская доктрина о диктате производственных отношений на отношения людей к большинству людей уже отношения не имеет. Реальная экономика больше озабочена вопросами добычи ресурсов, рекламы, контроля над движением капитала, чем эффективностью производства в марксистском понимании. Производительность труда – ничто, организации – всё. Когда цена на нефть меняется в зависимости от внешних войн и задач внутренней фискальной политики, когда французская губная помада дает сверхприбыль исключительно в силу рекламы, статуса Франции как торгового бренда и готовности ЕЭС защищать торговую марку от подделок, которые, к слову сказать, могут быть не только дешевле, но и лучше по качеству, производительность труда не играет решающего значения. Перед нами не просто волюнтаризм и реализация права сильного, перед нами возможность организаций иметь сверхресурс, позволяющий организациям зависеть только от отношений между собой и правительствами. При этом правительство уже воспринимается не как система, стоящая над организациями, а, в лучшем случае, «первый среди равных», просто сильная организация, имеющая возможность влиять на другие организации. Более того, подавляющее большинство политиков именно так и оценивают свое положение и задачи деятельности.

Новое в иерархии организаций

Раньше деятельность организаций создавала структуру взаимоотношений согласно их месту в обществе. Торговые компании торговали, церковь – проповедовала, государство собирало налоги и организовывало общество, промышленники производили товары. Конечно, крупнейшие организации пытались создать подобие государства в государстве. То есть государство выглядело в качестве идеала организаций. Свои законы, своя территория, свои полиция и армия. Ост-индская компания, Мальтийский орден, знаменитые американские компании, владеющие латифундиями в Латинской Америке имели именно государство в качестве образца подражания. Сейчас образ государства, как идеал подражания, потускнел. Отпала потребность копировать структуру управления этих, как правило, мелких, малозначительных организаций. Зачем организации «Шеврон» брать за образец структуру и методы управления организации «Кремль», если нынешняя структура организации «Шеврон», одной из организаций в структуре «мормонская община», позволяет ей взять контроль над организацией «Кремль»? Нынешняя система организаций дала новые механизмы влияния. Мощь ключевых организаций давно определяется не только мощью их самих.

По закону взаимодействия организаций, каждая организация имеет жестко ограниченные типы контактов. Нефтяная компания напрямую может влиять только на связанные с ней структуры – покупатели нефти, поставщики оборудования, налоговые органы, лоббисты в правительстве и так далее. Но огромный ресурс позволяет создавать дочерние организации с целью расширения контактов и зон влияния. Эти организации объективно могут существовать в качестве дочерних организаций, создавая гигантские иерархии, взаимодействующие с иными организациями. Расширение зоны взаимодействия расширяет зону власти. В итоге мы имеем массу подчиненных организаций коммерческого и некоммерческого характера. Эти организации не просто создают прибыль, дают дополнительное влияние и налаживают связи, они мешают любой потенциальной конкуренции, защищая тем самым сверхдоходы головной организации.

Организации получили ресурс создавать неопределенно огромное количество подставных организаций. Элементарный подсчет показывает, что в нынешних условиях организация Газпром, имея 350 тыс. работников, может содержать миллионов десять или больше человек в организации «Люблю попсу я больше жизни» или «Рогозин – светоч демократии» , платя рядовым сотрудникам среднюю по стране зарплату. При этом все участники этих гипотетических организаций будут считать свою работу общественно важной, школы изменят программу преподавания ради обеспечения внешне нелепых организаций квалифицированными кадрами, возникнет поколение молодежи, связывающее свое будущее исключительно с целями и задачами этих организаций, а политики изменят политические программы, гарантируя льготы и пенсии сотрудникам, и стабильное процветание столь общественно необходимым явлениям. И, если Газпром вместо этого закупает негров для футбольных команд, и десятки миллионов молодых негритят в Африке и Бразилии гоняют мяч, видя свое будущее исключительно в виде легионеров в командах Газпрома и подобных организаций в Европе, то это дело личных пристрастий Газпрома. Причем личные пристрастия слабо влияют на общую прибыльность, дееспособность и перспективы развития головной организации. Организации объективно имеют более высокие доходы, чем им необходимо для самовоспроизводства. Этот избыток они могут потратить только на власть и развлечения, при этом власть становится формой развлечения, а развлечения ведут к власти, подобно владению клубами вроде Челси, Милана и т.д. Так же обстоит дело и в США, Англии или Франции.

Организации получили возможность самостоятельно трансформировать общество, навязывать ему цели вроде пинания мяча ногами и нуждаются больше в координационном центре в виде государства, чем в государстве как механизме аккумуляции средств под реальные задачи. Государство недаром все больше превращается в орган, собирающий средства ради распределения среди организаций, а не ради решения конкретных задач развития. Энное количество денег идет пенсионным фондам, энное – страховым компаниям, энное – банкам, а на реальные цели хватает, как показывает опыт России, часто хватает и десятой доли собранной суммы. Населению может показаться, что не хватает, но это взгляд субъективный. Организации сами решают, сколько и на что им нужны средства, изначально народу не предназначенные. Более того, изменился и характер государства. Государство уже не «ночной сторож», обеспечивающий безопасность и спокойствие капитала, не орудие накопления и перераспределения средств в процессе развития экономики, а живое продолжение организаций. Организации сами между собой вырабатывают правила игры, кто и на какой кусок государственного пирога имеет право претендовать, борются с коррупцией и хищениями в собственных рядах (это называется защитой от берущих не по чину), определяют уровень преступности среди населения, необходимый для поддержания атмосферы задавленности, стратегию экономического развития, уровень налогообложения, способы подавления конкурентов из мелкого и среднего бизнеса, политические программы партий и так далее.

В этом – принципиальная разница между государством общества организаций и обычным, коррумпированным обществом. В обычном, коррумпированном обществе урывает от государства тот, кто более нахален, умен и обладает большими связями, или тот, кто важнее государству в решении общегосударственных задач – носитель передовых технологий, знаний, владелец ключевых производств. В какой-то степени этот механизм существует и сейчас, но до определенных пределов. Основные бюджетные средства делятся организациями, и конкуренция становится допустимой только в пределах негласного консенсуса между организациями. Общество организаций получило возможность приобрести средневековую стабильность, внешне поддерживая непрерывную изменчивость, создавая различные непроизводственные структуры и организации.

Общество бездельников, В поте лица имитирующих эффективную работу

Избыток средств, получаемых в процессе производства и поддерживаемый путем занижения жизненного уровня населения, теперь общество организаций способно присваивать неопределенно долгое время. Монополизм, налоговое обложение, координация действий организаций, общественная мораль, силовые структуры позволяют организациям иметь сверхдоходы. Этими доходами можно свободно распоряжаться. Например, Де Голль долго занижал уровень жизни французов. В 1968 году произошли студенческие волнения, новое правительство поменяло степень налогообложения, и последующие пять лет уровень жизни во Франции рос на 10% ежегодно. В России жизненный уровень населения можно поднять раза в три практически мгновенно. Единственное ограничение – выработка мер, которые не позволят «зажравшимся» беднейшим слоям населения воспользоваться ростом жизненного уровня. Фактически крупная часть населения, сама не подозревая, давно существует за счет организаций, только имитируя трудовую деятельность. Полиция, служащие политических фондов и фондов благотворительных, работники здравоохранения, всевозможные мелкие торговцы, спортсмены, профсоюзы, работник министерств, налоговики, гоняющиеся за леваками, посреднические фирмы и масса других работников и мелких организаций давно занимаются часто ненужными вещами, имитируют работу и могут быть сокращены без особых усилий. Имитация работы имеет практически только две цели – поддержание занятости и поддержание власти организаций, путем придания занятости определенной направленности.

Самый простой способ – разбухание штатов и числа организаций, внешне занимающихся общеполезным делом. Например, рыночные торговцы, владельцы многочисленных бутиков и магазинов. Их численность можно сократить, а можно увеличить. Цены, время покупок, выбор товаров практически не изменится. Изменится только число азиатов в России. Или уровень безработицы среди рабочих – можно увеличить число мигрантов, можно уменьшить. Эффективность производства не пострадает. Достаточно посмотреть на интенсивность труда таджиков, чтобы понять, что основной продукт производится на ограниченном числе предприятий, а здесь производительность труда – дело произвольное. Автоваз – сотни молодых, русских парнишек медленно собирают автомобиль. Можно улучшить механизацию, но не нужно, цена все равно найдет своего покупателя. Даже пресловутый бум в КНР четко вписывается в логику обществ организаций. Стране не понадобилось аккумулировать средства за счет сельского хозяйства или роста налогов и бросать их на развитие передовых технологий. Государство самоограничилось и ограничило возможности других организаций богатеть за счет производителя. Средства нашлись немедленно, потому что за границей немедленно нашелся рынок сбыта. В США, Европе и России организации привыкли всевозможными методами так зажимать производителя, что рынок проглотил произведенный китайцами продукт. Причем этого никто не ожидал, дешевизна рабочий силы существует и в Африке, и в Латинской Америке, но там господствуют западные организации, обирающее местное население в содружестве с местными организациями, и конкуренция оказывается малоэффективной. Поэтому дешевые товары из Китая быстро распространились и в странах третьего мира, где тоже торжествует имитация эффективной трудовой деятельности.

В подобной имитации эффективной трудовой деятельности, когда большинство населения имитирует занятость, создается важный социальный эффект. Население не просто оказывается занятым, оно получает цели и задачи, диктуемые обществом организаций. Оно находит смысл в этих задачах, в искусственно создаваемых возможностях, жизненных ценностях. А значит, организации получили возможность диктовать мораль, шаблоны поведения, личные пристрастия, характер образования даже без опоры на церковь, школу или государственное принуждение. При таком подспорье даже церковь, как организация, потеряла ценность, поскольку произвольные жизненные ценности общество организаций способно навязать населению через создание определенного стиля жизни, характера занятий и корпоративные ценности. Началось слияние мира виртуально и реального. То есть, мир виртуальных взаимоотношений, созданный интеллектуалами общества организаций, стало возможно воплощать в жизнь. Церковь, как создательница виртуального мира небес и мира человеческих отношений, потеряла эсклюзивные права на души рядовых членов общества.

США – стержень Нового Средневековья

Превращение мира в общество организаций объективно приводит потребности в лидерстве США. Старое Средневековье возникло естественным путем, без внешнего насилия. Когда возникла потребность поддержать средневековые порядки, неизбежно возникла потребность в государстве-лидере. Одной духовной власти над миром, некой «Церкви Либерализма и Демократии» недостаточно. Папство и в Средние века без военной мощи королевств и герцогств, предоставлявших ему помощь на взаимных началах, не могло расширять свою сферу влияния и бороться с центробежными тенденциями в своих рядах. Всякой доктрине всегда можно противопоставить схожую или иную. Только реальной военной мощью Папство могло бороться с ересью в собственных странах, организовывать походы на Восток – на славянские земли, в Прибалтику и Палестину. А без системы духовных пространств, позволяющих навязывать правила игры всему миру, общество организаций существовать не может.

Такой силой на закате Средневековья стала Испания. Она попыталась выполнять роль организации, стоящей над организациями и лично заинтересованной в поддержании статус кво. То есть, сама Испания как бы приносила себя в «жертву», превратясь в абсолютную монархию без феодальной раздробленности и анархии власти, зато остальной мир должен был оставаться в средневековом состоянии. Поскольку идея Нового Средневековья является прежде всего мечтой избранных, а не покоится на желании народов стать частью общества организаций, поскольку само общество организаций уязвимо, настоятельно требует ликвидацию потенциальной конкуренции в глобальном масштабе и подавление любых иных идеологий. Новое Средневековье неизбежно строится «с конца». Сперва необходимо государство, способное навязать мироустройство всей планете, затем только возможно разделение функций и центров власти. В этом смысле Европа «берет не по чину», пытаясь заранее присвоить себе ряд духовных функций раньше полного погружения мира в Новое Средневековье.

Нет, сперва единое пространство, иерархия, напоминающая феодальные отношения в средневековом королевстве, затем выделение центров. США со времен Авраама Линкольна начали превращаться в общество организаций. Однако вплоть до краха СССР государство и в США, и в Европе вынуждено было иметь сильные позиции. Более того, выяснилось, что страна обязано иметь минимальные размеры, необходимые для самодостаточного развития. Единственной страной, имеющей данные размеры и способной выполнить роль устроителя Нового Средневековья, остались США. Европа раздроблена государственными границами, единая Европа является слишком рыхлым образованием. Россия и Япония слишком малы по численности, да и традиции государственного регулирования слишком глубоко сидят в сознании народа. Китай быстро развивается, но мощь национального самосознания китайцев не соответствует требованиям Нового Средневековья. В рамках теории Нового Средневековья именно на США возложена мессианская роль переустройства мира. Только после переустройства США имеют право распасться или выделить из себя ряд функций. Например, США в роли новой Испании играют роль кулака, а духовные функции передаются в Лондон или Брюссель, выступающий в роли нового Ватикана, судебные – в Страсбур и т.д.

Новое Средневековье и новая элита

Новое Средневековье потребует создание новой элиты – верхушки ключевых организаций и аффилированных с ними структур управления. Эта элита будет поддерживать свою власть, опираясь на миллионы работников организаций, занятых имитацией общественно-полезной деятельности. О чем последние и не будут толком ведать, поскольку придется им работать в поте лица. Армии, предназначенные для межгосударственных войн, выродятся в наемные, карательные организации. То есть элита будет иметь социальную опору и репрессивные механизмы принуждения.

Элиту можно будет условно разделить на две части – хозяева и функционеры. Приблизительно так организована элита в США и в современной России. Естественно, хозяева будут передавать свою власть по наследству, функционеры не будут обладать наследственной властью. Основная власть элиты будет базироваться на управлении через перераспределение средств 10% реально создающего блага населения. Остальные 90% будут работать в экономике сервиса. Варьируя уровень безработицы и доходов, элита сможет влиять на степень лояльности, рождаемости, социального статуса населения и любые другие характеристики каждого региона планеты.

С возникновением Нового Средневековья резко уменьшится потребность в экономическом росте, как способе преодоления проблем человечества, в развитии науки, в культурных достижениях, в обеспечении прав человека, и даже в существовании человечества, как форме эволюции жизни. Элита получит, кроме всяческих обычных удовольствий, доступ к высшему удовольствию – управлять, не отвечая за последствия. Жизнь на планете обретет ясную цель – обеспечение удовольствий элите. Поскольку высшая часть элиты – хозяева – останется для большинства населения менее заметной, чем функционеры, недовольная часть населения будет ощущать приблизительно те же чувства, что и население современной России. Вкратце это можно выразить словами – народ работает и живет неизвестно для кого и зачем.

Роль фашизма и коммунизма для создания Нового Средневековья

Объективно и фашизм, и коммунизм являются формами административного контроля над населением. При всех различиях в идеологии государственно-партийная машина берет на себя функции прямого контроля и регулирования большинства сторон жизни населения. С практической точки зрения идеология крайнего национализма или интернационализма доводится до своего логического отрицания в тот момент, когда система теряет возможность расти вширь.

Именно в этот момент государство теряет иные мотивы к существованию, кроме контроля и регулирования. Повышение жизненного уровня населения, военная мощь, рост экономики – все обесценивается. Вместо реального роста начинается имитация роста. Зарубежные партии сподвижников превращаются в карманные партии, имитирующие борьбу за расширение влияния идеологии. Жизненный уровень начинает стагнировать, военная мощь не растет или теряет цели роста и так далее. Гитлеровская Германия успела рухнуть, не дойдя до логического предела развития. Зато франкистская Испания, СССР, КНР и страны Восточной Европы четко показали пределы роста, над которыми можно было подняться только путем реального отказа от части доктрины.

Одной из основных функций государства всегда являлось подавление естественной способности населения к самоорганизации и обретению собственных целей существования. Деспотизм облегчает выполнение этой задачи, включая механизмы духовной деградации. Формально провозглашая единство населения во имя общих задач, фашизм и коммунизм способствовали дезинтеграции общества, атомизации личности и дискредитации идей общенациональной и (или) общечеловеческой значимости. Недаром крах фашизма в Европе сопровождался резким падением националистических настроений, а конец СССР совпал с резким взлетом национализма. Нет государства – нет воли. Государство просто паразитировало на волевом начале населения, заменяло реальные цели мнимыми, вроде борьбы за жизненное пространство или мировую революцию, и это обеспечило дезинтеграцию волевого начала.

Индивидуализм, бессильный к осознанию потребности личности к кооперации с другими личностями, крайне важен для торжества общества организаций, то есть для торжества Нового Средневековья. Фашизм и коммунизм резко повысили управляемость обществ. Там, где фашизм и коммунизм не смогли принципиально изменить традиции общества, резко повысилась степень управляемости народов посредством регрессивных традиций управления. Недаром на Сицилии, в Грузии и других республиках Закавказья и в Средней Азии наблюдался рост средневековых традиций и морали. Эта регрессия как бы требует повторного внедрения в эти общества традиций тирании для завершения дезинтеграции общества.

То есть, фашизм и коммунизм, подготовляя почву для Нового Средневековья, не довели работу до конца. Целый ряд обществ не созрел для нового миропорядка. Аналогична проблема КНР – общество оказалось способным к трансформациям и успешному развитию. Еще бездарнее ситуация в странах Ислама. Общества пытаются втянуть в систему обществ организаций, предварительно не атомизировав социумы путем создания коммунистических или фашистских государств. В итоге сейчас США в Ираке и Афганистане пытаются сделать работу Саддама Хусейна или талибов. Это чем-то напоминает «путь Монголии» – одним скачком через феодализм в социализм. Сами США благополучно избежали многих проблем перехода к Новому Средневековью, поскольку часть традиционных связей разрушилась в процессе миграции поселенцев. В самой Европе атомизация общества была подготовлена долгим периодом средневекового развития и развитием в Новое Время, которое нельзя приравнивать к развитию других стран. Более того, высокий уровень жизни позволяет производить над населением массу экспериментов. Поэтому массу явлений, жизненно важных для Нового Средневековья, удалось в Европе внедрить.

Отсюда вполне логичен вывод, что развитие Нового Средневековья настоятельно требует переход от официальной доктрины распространения демократии к доктрине насаждения диктатур. Естественно, это потребует идеологического прикрытия в виде теорий «диктатуры демократии», «демократической диктатуры», «диктатуры законности, возведенной в ранг беззакония» и так далее. Сами названия, разумеется, будут благозвучны, но суть останется – создать для части народов пресс государственности, сравнимый с фашистским или коммунистическим, сэкономив таким образом на жизненном уровне этих народов. Иному пути препятствует необходимость осуществления на практике теории Золотого Миллиарда, как способу глобализации системы управления при Новом Средневековье.

Золотой Миллиард

Теория Золотого Миллиарда возникла как теория, обеспечивавшая господство общества организаций в глобальном масштабе. Она была призвана сходу решить целый ряд проблем. Главная – устранить возможность появления в мире системы существования обществ альтернативных Новому Средневековью. Сами страны Запада в принципе имеют достаточно ресурсов для развития и обеспечения безопасности, но Новое Средневековье плохо способно к конкурентному существованию. Вспомним, что и Западная Европа жила практически без особой конкуренции со стороны арабских стран, нашествий кочевников или агрессии России. Зато серьезные столкновения часто кончались для Средневековой Европы печально. Монголы легко прошли через земли Польши, Чехии и Венгрии. Арабы почти доскакали до Парижа, а соединенное войско крестоносцев разбил властитель Египта – одной из частей арабского мира. Не надо путать Европу Средневековья и Европу централизованных, национальных государств. Последняя отнюдь не является идеалом грядущего мироустройства.

Самым слабым звеном в обществе Нового Средневековья является процесс обеспечения квалифицированными интеллектуалами не отдельных организаций, а общества в целом.

Кроме идеи сдерживания развития человечества, теория Золотого Миллиарда содержала четкую программу трансформации мира. Обеспечив социальное спокойствие внутри своих стран путем контраста между сытостью в развитых и голодом в развивающихся странах, программа предполагала включение правящей верхушки бедных стран в число представителей Золотого Миллиарда, то есть расширение социальной базы Нового Мирового Порядка.

Следующим элементом трансформации мира стала миграционная политика. С одной стороны, миграционная политика обязана подавить внутринациональные связи в развитых странах, мешающие торжеству Нового Средневековью. С другой, достигалась иллюзия возможности для изгоев, к которым относятся все люди, не включенные в Золотой Миллиард (большинство человечества), приобщиться к кругу избранных.

Главная цель теории Золотого Миллиарда – обеспечение рабочей силой и интеллектуальным потенциалом экономик развитых стран. Данная задача связана с характером эксплуатации человеческого ресурса в развитых странах. Женская эмансипация привела к буквальному вымиранию промышленных наций. Отказаться от эмансипации – отказаться от ключевого механизма атомизации общества, превращения его в легко управляемую массу. Поэтому страны оказались искусственно разделены на две группы – группа стран массового воспроизводства населения, с целью дальнейшей эксплуатации в современном секторе экономики, и группа стран с вымирающим населением, но приносящим наибольший доход в процессе эксплуатации. Получилась своеобразная схема, напоминающая схему использования негров на плантациях в США. Одни плантаторы специализировались на разведении негров на продажу, другие – использовали негров на хлопковых плантациях, ограничивая их возможности естественного воспроизводства избыточно тяжелом трудом.

Как ни странно, вопрос о нехватке ресурсов в глобальном масштабе служил в первую очередь прикрытием истинных целей стратегии. Это видно и по незначительности реальных усилий, направленных на борьбу с высокой рождаемостью в развивающихся странах, и по незначительности усилий в борьбе за применение альтернативных источников энергии.

Новое Средневековье и понимание ключевых процессов современности

Знание этой теории объясняет многое. Например, кризисы, навязываемые США в странах Латинской Америки и других странах мира. Кризис в Аргентине, кризис в Юго-Восточной Азии в 1997 году, кризисы в Мексике, например, в 1994 году отнюдь не были издержками «плохого образования» гарвардских мальчиков. Стабильность хорошо, но для общества организаций потеря веры в свои страны, в будущее страны, потеря национальной гордости народов важнее издержек США по поддержанию собственного господства и авторитета.

В России непрерывно тормозиться развитие среднего, производственного бизнеса. Это мешает управлению страной, делает неустойчивой политическую ситуацию, но это и мешает превращению государства из организации, управляемой организациями, в некий аппарат, исполняющий руководящие функции. Объективно крупные российские монополии теряют из-за промышленной стагнации потенциальные прибыли, но зато регрессия позволяет отрабатывать механизмы Нового Средневековья на примитивном экономическом базисе.

Непрерывная борьба с арабским миром отнюдь не ведет к укреплению господства США, зато растет надежда психологически сломать население, вызвав крупные мутации в мировоззрении, позволяющие кооптировать этот мир в систему организаций.

Cовсем по-другому видится ограниченность представлений о политике США, как политике борьбы за господство евреев в мире. Объективно, после развала СССР евреи заняли ключевые позиции в мире везде, где возможно. Гробить экономику России или Аргентины – не просто гробить и доходы евреев в этих странах. Избыточное рвение способно вызвать только хаос и подорвать при крупных переменах само господство евреев в экономике и политике в ряде стран. Тем не менее, если признать, что Новое Средневековье как цель выше интересов кучки евреев в Аргентине или в России, то подавление экономик этих стран становится рациональным.

Легко понять и многочисленные попытки раздробить Индию на мелкие государства. Индия противостоит исламскому экстремизму, но она способна это делать только как единая система, не вписывающаяся в Новое Средневековье.

Совсем иначе, в свете этой теории выглядят и проблемы Европы. Целью создания общеевропейских механизмов управления становится не усиление общеевропейской надстройки, а ослабление национальных механизмов власти. Единая Европа превращается в примитивную говорильню, за которую принимают решения различные организации. В такую же говорильню превращается и большая Семерка. Единственным препятствием для превращения Семерки в формальный совет государств становится необходимость поддержания гегемонии США в переходный период.

Наконец, становится понятным цель гегемонии США, идеи кооптации локальных элит в единый мир и многое другое. Вне теории Нового Средневековью приходится констатировать колоссальные несостыковки действий МВФ и Вашингтона. В рамках этой теории политика МВФ и «просчеты» экономической политики фонда превращаются в цепь логически понятных действий.

Уязвимость Нового Средневековья

Автор отказывается говорить на эту тему. Сперва нужно завершить ряд статей, тогда слабые и сильные стороны Нового Средневековья станут более очевидны.

Эмансипация как антиутопия

История развития эмансипации в последнее время

Идея женской эмансипации исторически восходит к 16-17 векам, как одна из идей, разрабатываемых утопистами. Интерес утопистов к данной проблеме был вызван отнюдь не только любовью к свободным связям. Секс интересовал их в последнюю очередь. Прежде всего речь шла о выработке контроля над обществом равенства. То есть изначально женская эмансипация рассматривалась как способ атомизации общества и как способ управления им. Управление обществом рассматривалось двояко – обессиливание общества равных до неспособности создать иные отношения, кроме тотального равенства, и обессиливание общества до полному подчинения совету мудрейших или старейших. Сомневающихся отправляю перечитать историю марксизма-ленинизма. Для нас же важнее факт использования женской эмансипации в создании общества, которое отнюдь не обязано стать обществом равных. Замените утопический совет старейшин на партийную организацию и получите ясный ответ, почему Маркс и Энгельс так приветствовали женскую эмансипацию.

Женская эмансипация интересовала как метод управления обществом не только коммунистов. Революционные ложи времен Французской буржуазной революции тоже стремились использовать женскую эмансипацию, но для построения общества имущественного неравенства. Более того, выясняется, что, действую до революции исключительно путем умозаключений, революционные эмансипаторы предвидели многое. Почитайте де Сада и найдете идею, что женская эмансипацию приведет к уменьшению рождаемости и даже к сокращению численности населения. Знаменитая революционная традиция праздника «Разума», когда в качестве богини «Разума» выступала обычная проститутка, четко показывает и связь идеи эмансипации с идеей контроля над сознанием народа – к чему философия, даешь доступный секс. Естественно, предполагалась и атомизация общества, декларативность всеобщего равенства и многое другое. Дальнейшее развитие эмансипации сперва затормозил Наполеон своими декретами, затем реставрация и, наконец, попытки Наполеона Третьего использовать католичество в своих целях.

Объективно, только часть эмансипаторов четко представляли весь набор последствий. Еще меньшая часть позволяла себе открыто признавать грядущие перемены. Например, Кропоткин в своей работе «Взаимопомощь как фактор эволюции» ограничился признанием того, что призыв к всеобщему братству народов ведет к разрушению связей внутри народов, общин и семей. Ценное признание, поскольку предполагает сублимацию тоски по крепкой семье и поддержки со стороны соседей по общине в любовь к человечеству в глобальном масштабе и мировой революции. Правда, даже Фрейд был бы вынужден признать, что тоска по тесным человеческим отношениям в малом кругу общения любовью к человечеству в мировом масштабе лечится плохо.

В Великобритании и США женская эмансипация носила характер скрытого разрушения семьи. Об этом свидетельствует характер школьной реформы – дети прежде всего отбывают в школе время, необходимое матерям для работы на фабриках. Классическая английская школа работает без перемен между классами (так удобнее учителям) и предполагает режим продленного дня. Еще больше об идеях разрушения семьи свидетельствует налоговая система. Прогрессивная шкала налогообложения предполагает налог с мужа и жены как с единого юридического лица, то есть побуждает максимально откладывать заключения брака вплоть до беременности невесты. Эта же система предполагает повышенную ставку налога с пенсий престарелых супружеских пар. Практически весь 20-й век стремление к стабильной семейной жизни каралось финансово.

Возникает вопрос – что предполагалось достигнуть подобными методами? Само собой эти идеи предполагали снижение рождаемости, превращение общества в набор одиночек и эгоистов (а что вы еще хотите в обществе свободной конкуренции?), торжество сильного (деньгами, разумеется) в борьбе за самок, ослабление корпоративных, общинных и национальных связей, но не только. Все выше перечисленное видно невооруженным взглядом. Также заметна и социальная направленность эмансипации. Самцы с более высокими доходами получили больше возможностей к размножению. Самцы-капиталисты, как особи, способные путем брачного контракта сохранить контроль над капиталом, получили возможность при разделе имущества оградить от раздела источники официального и неофициального доходов. Как неофициальные доходы скрепляют семью, увеличивают рождаемость детей и управляемость женских особей видно не только по жизни итальянских мафиози, но и по жизни обычных торговцев в России.

Важнее другие качества, несомые эмансипацией рядовому населению, – трусость, затравленность, неспособность постоять за свои интересы, неспособность к кооперации. Здесь мы вынуждены вспомнить первых утопистов. Оказывается, качества, которыми они хотели наградить общество равных ради подавления стремления личности к эгоистическому самоутверждению, оказались в современном обществе торжествующего эгоизма весьма востребованы. Недаром в 60-ые и 70-ые годы на Западе было издано множество монографий о ненужности героизма в постиндустриальном обществе. Оно, дескать, стало настолько преисполнено всеобщего благоденствия и законности, что героизм, способность к самопожертвованию превратились в примитивные атавизмы неразвитых личностей. Естественно, в обществе Нового Средневековья качества, несомые женской эмансипацией, оказываются еще более востребованными.

Причины исчезновения эмансипации в эпоху цивилизаций

До появления первых цивилизаций, судя по исследованиям первобытных племен, существовали разные степени свободы отношений между полами. Реальной стратиграфии отношений по Моргану и Энгельсу никогда не существовало, но свободы было больше, чем в эпоху династий Египта и Вавилона. Марксизм со своей историей первобытного коммунизма отрицал только один важный факт. Господство или равенство женщин в семье никогда не было формой господства женщин над мужчинами. Просто вместо мужа над женщиной господствовали родственники по женской линии, старейшины или жрецы. Иначе говоря, равенство женщин в семье или отсутствие семьи в нашем понимании всегда было формой господства одних мужчин над другими через женщин. Женщина всегда нуждалась и будет нуждаться во внешнем авторитете. Вопрос в другом – кто будет носителем этого авторитета? Возвращаясь в наши времена, надо признать, что вместо жрецов у нас имеются всевозможные телеведущие, борцы за женскую свободу, ученые-сексологи, социологи, политологи и прочая публика, над которой возвышаются заказчики. И этот заказчик имеет весьма специфическое мужское мурло. Приблизительно так было и в древности. Те же австралийские аборигены, полинезийцы, индейцы, примитивные племена Сибири командовали женщинами, продавали, сдавали в наем, короче, управляли в силу своих пониманий выгоды и выстраивали свой статус в племени, подкрепляя его неравными правами на женщин. Даже самые примитивные племена воевали за женщин и детей. Женщины обеспечивали немедленную обслугу, дети гарантировали сытую старость. Но действительно эмансипированное племя не имело шансов на выживание. Об эмансипации в нашем понимании тогда и речи не было. Приблизительно по той же схеме начали выстраивать отношения и первые цивилизации. О так называемой строгости нравов в то время тоже не было речи. Женщину можно было отдать в наем, подложить в постель нужному лицу, продать, но неожиданно кое-что изменилось. Возникла так называемая строгость нравов.

Строгость нравов среди фараонов и аристократии еще можно кое-как объяснить. Например, появились средства на содержание гаремов, захотелось чуток побеситься с жиру. Куда интереснее возникновение строгости нравов среди простого, свободного населения. То есть, строгость нравов стало признаком статуса свободного мужчины, рабам такое не полагалось. Интересно, с какой это стати мужчина стал отказываться от права трахнуть жену соседа, лишь бы его жену никто не трахнул? И тут мы подходим к самому интересному – общество неравенства изначально несет в себе сильнейший стресс. В обществе равенства мужчина ощущает свой статус по способности работать, воевать, соображать головой, уважать окружающих и питать уважение к себе. Женщины подсознательно выстраивали, да и сейчас выстраивают, отношения к мужчинам по характеру отношений мужчин между собой. Общество неравенства нарушило прежнюю систему оценок. Возник стресс. Женщина превратилась в слишком эффективное орудие усугубления мужского неравенства. А поскольку этот стресс изначально противопоказан воину, способному в результате потерять всякий интерес к защите отечества, переметнуться на сторону врага или устроить восстание, свободное население пришлось избавить от данного стресса.

Вот тут и следует вспомнить про Новое Средневековье, как общество трусов, лишенных привязанности к чему-либо, кроме организации. Даже часть варварских племен начала потихоньку из-за войн отказываться от прежних традиций ради ощущения воинского братства и свободы своих членов. Выигрыш в агрессивности окупался захватом новых земель и способностью к большей кооперации мужской части общества. Но обществу Нового Средневековья воинское братство, да и свобода своих членов не нужна. Значит, отпадает важнейшее препятствие на пути торжества женской эмансипации. Кстати, это положение отлично увязывается с идеей Маркса о необходимости торжества коммунизма именно в мировом масштабе. Атомизированное женской свободой общество, вооруженное электроникой и атомными бомбами, на определенном этапе развития вполне сможет разгромить банда викингов или ватага казаков, вооруженных бейсбольными битами. Такое общество никто не будет защищать, если, конечно, власть в нем не захватит группа людей, создавших из себя касту, закамуфлированную под организацию, для которых законы женской эмансипации силы не имеют. Например, группа, способная навязать женщинам семейные ценности и заявившаяся откуда-нибудь с Сицилии или местечка поближе.

Более того, раз возникнув в качестве привилегии для свободных воинов, господство мужчины над женщиной в семье стало эффективным средством удержания податного населения от восстания, бегства и попыток исповедовать альтернативную идеологию и религию. Ничего удивительного, что революция произошла именно в борделе под названием Куба, нет. Слишком велика оказалась мера унижения. Также ничего удивительного в грядущем крахе социализма на Кубе не будет – общество не покончило с женской эмансипацией, за социализм некому будет реально сражаться.

Механизмы взаимоотношений в эмансипированном обществе

Суть эмансипации не в официальном равноправии – равноправие реально никому не нужно, включая женщин. Суть в механизмах власти, которые возникают в процессе эмансипации на уровне семьи и выше, вплоть до государственного управления. Главная цель эмансипации – дискредитация мужчины как носителя и передатчика духовных ценностей, знаний и психической устойчивости детям. Практическая цель остается такой же как и в далекой древности – верхушка общества присваивает себе право лепить психику и мировоззрение детей руками женщин, оттирая основную массу мужчин в сторону. Естественно, этот механизм задевает детей верхушки в наименьшей степени. Члены верхушки продолжают являться авторитетом для своего потомства и имеют реальный возможности подавить женское стремление оттереть их в сторону от передачи своего мировоззрения по наследству.

В качестве основного средства используется стремление женщины к максимальному духовному контролю над ребенком. В старом обществе это стремление ограничивалось реальной властью мужчины в семье, то есть возможности силой подавить попытки дискредитации отца в глазах детей матерью. Законодательная защита от побоев, передача ребенка прежде всего матери при разводе, проповедь женского ума, чуткости и прочих качеств отнюдь не имело целью оградить женщину от насилия. Цель – подмена целей деторождения. Если раньше женщина рожала детей для укрепления семьи, для мужа, для обеспечения благополучной старости, то теперь женщина рожает детей исключительно для удовольствия. Следующим средством лишения мужчин малейшего авторитета в семье стала система алиментов. Цель этой системы крайне проста – размер алиментов должен позволить женщине реально выиграть или, как минимум, не проиграть материально в случае развода. И лишь только на этот фактор была наложена идея свободной любви. В случае с русским народом в СССР успех оказался 100%. В 70-е годы до одной трети девушек предпочитали родить первого ребенка вне брака или развестись, руководствуясь принципом – денежно юная особа ничего не потеряет, а мужики потрахаться всегда найдутся. Позиция матери-одиночки изначально была крайне агрессивной. Она и ребенок составляют тандем, а мужчина обязан приноравливаться к сложившимся обстоятельствам. Приблизительно те же самые процессы захватили и весь развитый мир – рост разводов по инициативе женщин, рост конфликтности в семьях, падение авторитета мужчины, как отца. Наконец, важнейшим элементом эмансипации стало внедрение современной пенсионной системы. Раньше подавление психики ребенка сдерживалось и у отца, и у матери необходимостью получения от ребенка помощи на старости лет. Ребенок с надломленной психикой теряет необходимую цепкость, способность постоять за себя. Пенсионная система позволила снять внутренний страх за последствия разрушительного вмешательства в формирование характера ребенка. Подспудное желание каждой женщины сохранить психологический контроль над ребенком до старости лет получило материальный стимул.

Естественно, женщина, рожающая детей для себя, имеет собственные стимулы к рождению детей. Разумеется, они слабее, чем в старое время, но речь идет о вполне конкретной потребностях – реализации себя как матери, то есть в эмансипированном восприятии речь идет о получении удовольствия от власти над детьми, и получении психологической заботы на старости от взрослого ребенка. Первых элемент, который женщины предпочитают скрывать даже от себя, более чем важен. Власть над ребенком позволяет свободной самки получить реальную психологическую компенсацию за приниженное положение в обществе власти и подчинения. Объективно подавляющее большинство население имеет подчиненное положение в современном обществе, но, если раньше власть над женщиной была формой компенсации для большинства мужчин за приниженное положение, то теперь компенсацию обрела женщина в виде власти над детьми. Второй же элемент компенсации – забота на старости лет – стал важнейшим механизмом подавления в детях потребности в самостоятельно жизни еще с колыбели. То есть объективно женщина потеряла заинтересованность в воспитании детей способными создавать собственные прочные семьи. И мальчик, и девочка, создавшие прочные семьи, физически не могут уделить матери должный объем внимания. Отсюда стремление женщин максимально зациклить внимание детей на себе, подсознательное стремление разрушить возникающие брачные связи и вызвать чувство внутренней неудовлетворенности партнером. При этом детям навязываются два комплекса – комплекс завышенных ожиданий и комплекс собственной неполноценности перед матерью. Происходит этот процесс незаметно для самой матери. Привычка властвовать создает в детях комплекс неполноценности, поэтому осознанно мать передает детям, как правило, только завышенные требования к партнерам. В результате общество стало активно пополняться за счет молодежи с крайне низкой самооценкой. Неуважение к себе как цепная реакция вызвало рост неуважения членов общества друг к другу.

Однако и этого мало. Кроме реальных способов компенсации собственных психологических проблем за счет детей, эмансипация постоянно поддерживает в женщинах иллюзию достижения власти над мужчиной. Непрерывное навязывание противоборства полов является четкой, осознанной стратегией подавления населения. Первый шаг делается внешне незаметно – совместное обучение. То есть с детства девочка приучается считать мальчиков ровней. Разумеется, это – иллюзия. Женщины не нужны в армии, на тяжелых производствах, в авиации, везде, где сильны психические и физические нагрузки. Мало женщин среди ведущих ученых, они плохо пригодны для производства самостоятельных идей. Но реальные различия проявятся потом, даже не после школы, после окончания института. Классический пример – программирование. Женщин в этой сфере практически нет из-за необходимости самостоятельно думать головой. Женщина сильна в другом – в способности учить и без особых придумок использовать чужие знания. Поэтому в школе девочки с детства, под опекой учительниц, способных только использовать чужие знания, учатся воспринимать себя умнее, чем они есть. Кстати, попытки исправить положение путем внедрения в современное преподавание мужчин заведомо обречены на неудачу. Выдержать долго эмансипированную компанию молодых учительниц, привыкших свысока относиться к мужчинам-ровестникам, способны только закомплексованные мужики, стремящиеся компенсировать свою ущербность за счет доминирования над молодежью. Нормальный мужчина в школе не приживается, в учебном институте ощущает себя крайне некомфортно.

Женское воспитание очень просто – женщине постоянно внушается, что мужчина ей вечно должен. Должен признать её ум, терпеть измены, содержать, выдерживать истерики, уступать по мелочам и так далее. И самая главная идея женской эмансипации – любовь все спишет. Занятия проституцией – любовь спишет. Решила выйти замуж, оттого что не нашла мужика побогаче – любовь спишет. Привыкла держать мужчину под каблуком, родила до брака ребенка для себя – любовь спишет. В действительности это иллюзия, прошлое списать невозможно, более того, такая пропаганда на руку матушкам, желающим удержать возле юбки сынка, играя на контрасте – понимающая матушка и эгоистичная невестка. Но психология женской эмансипации усиленно насаждается сверху, и женщина ничего с этим не может поделать. Женщина не может существовать без внешнего авторитета, источника идей, морали, готовых моделей поведения и внешних представлений о ее достоинствах. Если отец не авторитет, то авторитетом ставятся женские писательницы, артисты, телевидение. И даже женщины, выступающие в качестве авторитетных подруг с голубого экрана, реально просто выполняют работу заказчиков мужского пола. Система постоянно поддерживает то иллюзии возможности легко и выгодно выйти замуж за иностранца, то счастье в восточном гареме, то возможность хитрыми методами и упрямством полностью перевоспитать мужчину в выгодном направлении. В итоге большинство женщин к тридцати годам начинают чувствовать себя неудачницами, а к сорока томятся от одиночества или злятся на мужей и детей, начинающих еще круче копировать женский стиль отношения к жизни. Так и было задумано. Женское счастье политикой эмансипации изначально не предполагалось. Предполагалось большое мужское счастье, разъезжающее в больших лимузинах.

Социальные последствия эмансипации

Несомненны успехи эмансипации в падении рождаемости, причем, что особенно важно, падение рождаемости приобретает необратимый характер, то есть рост рождаемости при условии сохранении эмансипации становится невозможным. Рост жизненного уровня населения, социальные пособия, снижение уровня безработицы, пропаганда семьи при юридическом сохранении женских свобод и идеологии либерализма способны только замедлить развитие общей тенденции, но не в состоянии остановить процесс вымирания. Несомненны и изменения в отношениях между полами, точнее тенденция к сокращению нормальных отношений. Все большее количество эмансипированных мужчин начинает просто чураться эмансипированных женщин. Недавние исследования в Канаде показали, что 40% молодых людей избегают контактов с женщинами и, особенно, со сверстницами. Они психологически не выдерживают необходимости ухаживать, подлаживаться под женские капризы, доказывать свою состоятельность и просто нести соответствующие денежные расходы. Одновременно растет ненависть и агрессивность к женскому полу. Минимум одна треть канадок от 20 до 35 лет была изнасилована за последние 10 лет. Причем тенденция растет, и, как ни странно, большая часть насильников представлена мужчинами, пользующимися успехом у женщин. Та же ситуация прослеживается в России, Европе и США.

Дело в том, что выбор партнера женщиной осуществляется по невидимой шкале успешности, существующей среди мужчин. А шкала, если отойти от чисто денежных критериев, основана на понятиях брутальности, то есть способности мужчины подавлять других мужчин, выпячивать свое «я», демонстрировать свое превосходство. Грубо говоря, раньше за такое поведение полагалось бить морду, теперь это стало формой борьбы за противоположный пол. Но такой тип мужчины ничуть не менее тихони чувствует свою зажатость, ему нужно реальное самоутверждение, а не подлаживание под женские капризы. Вот и растет число изнасилований и сексуальных маньяков. В нормальных обществах таких «героев» останавливают мужчины, но женщины просто отбили у мужчин охоту за них заступаться. Логика, на которую клюнули женщины, очень проста – женские свободы находятся под защитой системы, на позицию низших членов общества можно не обращать внимания. Поскольку женщина ставится выше рядового мужчины, то покровительство следует ждать только от системы и крутых мужиков в крутых тачках. Смешно, но работает. С другой стороны, «тихоня» отлично видит логику женского выбора, в итоге ненависть к женщинам постепенно нарастает. Особенно растет ненависть к успешным женщинам, то есть способным диктовать свое поведение мужчинам во время ухаживаний. Достаточно прочитать пресловутые американские анекдоты о блондинках. Они откровенно напоминают учебник расовой ненависти.

В развитых странах стремление найти жену из страны свободной от эмансипации приобретает характер эпидемии. Причем ищут подобных жен все чаще мужчины среднего класса и весьма состоятельные. Красота уже не играет значения. Приходилось наблюдать довольно комичные сцены. Весьма некрасивая китаянка с ребенком ждет мужа в фойе гостиницы, навстречу из туалета спешит счастливый американец, а сбоку сидит пяток смазливых, одиноких белых американок возраста китаянки с независимыми, самовлюбленными лицами. Суть в том, что все они, кроме китаянки, явно имеют доходы выше среднего, судя по стоимости туристического обслуживания. Не нужна современная женщина современному мужчине. Судя по русским мужчинам с достатком, нервы не выдерживают и у крутых мужчин. Большинство предпочитает заниматься сексом с проститутками и секретаршами и не тратить нервы на ухаживания. Впрочем, попадаются и любители ухаживаний, но разрядка с проституткой после затрат нервной энергии на ухаживание становится естественным лекарством.

Рост численности гомосексуалистов и бисексуалов заметен невооруженным глазом. Причем это не гомосексуалисты из стран Востока, не имеющие калым на покупку жены. Это рост числа мужчин, отказывающихся идти на серьезный контакт с женщинами ради выживания в мире конкуренции. О последнем факте следует сказать особо. Энное количество гомосексуалистов всегда существовало и будет существовать в любом обществе. Часть из них являются в полной мере лицами иной сексуальной ориентации с самого рождения. Другая же часть поставлена обществом перед выбором – или тратить силы на женщин, или на карьеру. Эта часть делает свой выбор вполне сознательно. При внешне доброжелательном отношении к женщинам, они разгружают свою психику от мужских забот. Не надо ухаживать и настраивать себя на требования эмансипации – воспринимать глупую женщину как умную, агрессивную, как с чувством достоинства, переживать из-за неудач, бояться показаться недостаточно мужественным, привлекательным, богатым, словом, состоявшимся.

Но это все только внешние признаки. Реальные перемены значительно глубже. Лица традиционной ориентации одного пола стали внутренне относится к друг другу значительно враждебней. Борьба за самку предполагает непрерывное накачивание ощущения собственной избранности, униженное положение мужчины, стоящего рядом, обязательное ощущение, что соседи не столь успешны. Способность ткнуть, унизить соседа, не дать ему подняться стала настоятельной потребностью, дающей ощущение внутренней значимости. Не случайно гомосексуалисты сейчас успешнее делают карьеру – у них меньше потребность унизить человека сходной сексуальной ориентации. Не случайно профсоюзы разваливаются, партии теряют массовость и организованность, национальные движения в странах эмансипации влачат жалкое существование, интернациональные движения превращаются в нечто подобное антиглобалистам – проплатили, народ вышел на демонстрации, решили не проплачивать, движение исчезло в никуда. Раньше демонстрации расстреливали, но получали в ответ революции. Сейчас и расстреливать не надо – достаточно не обращать внимания. При этом агрессивность человека к человеку возрастает, непрерывно растет преступность. Но это особая, уже не просто социальная, а нервная преступность.

Именно так – нервы сдают. Бытовуха, кражи, налеты, наезды богатых автовладельцев на нищих пешеходов, драки на дороге – все это часто является выплеском накопившегося раздражения, а не способом воровской, преступной жизни. Одновременно растет страх перед насилием. Недаром право на владение оружием превращается в большинстве эмансипированных стран в привилегию богатых. Тягу к насилию пытаются найти в самых неожиданных местах, только не в эмансипации населения. То это любовь к охоте, то любовь женщин к меховым шубам, то занятия спортом приравниваются к владению оружием, то неосторожный анекдот или аналитическая статья объявляется формой разжигания ненависти и подпадает под Уголовный кодекс. Сейчас, наверное, и Дарвина запретили бы за разжигание антирелигиозной ненависти, а Маркс сел бы в тюрьму после первой публикации «Манифеста».

Обратите внимание, ненависть и трусость при этом стали двумя сторонами одной медали. И крутые мужчины трусят, и агрессивные, и тихие, и женщины тоже теряют остатки храбрости. Возник пресловутый Стокгольмский синдром, то есть инстинктивное стремление любовью к носителю насилия сберечь свою шкуру. Если внимательно присмотреться к этому явлению, то откровенно заметны черты типично женской психологии – психологии самки, сделавшейся добычей более агрессивных мужчин в столкновении племен. Отличительной особенностью Стокгольмского синдрома является даже не капитуляция перед насилием, а спонтанность инстинкта, способность его побудить личность к иррациональным действиям, противоречащим элементарной логике. За подобными искажениями психики также скрывается глубокая, тайная ненависть к собственному обществу, неспособному обеспечить устойчивость и комфорт внутреннего мира. Понятия свои и чужие изначально поменялись местами. Свои не могут нести спасение, поэтому надежда возлагается на чужих.

Совершенно не случайно такое восхищение вызывают далекие японские самураи, моджахеды с автоматами, непонятные гуру и всякие маргиналы. Этот процесс связан не только с женской эмансипацией. В России данное явление глубоко связано с внутренним протестом против насилия православной идеологии над внутренними духовными потребностями и проявилось еще во время Октябрьской революции, но с развитием эмансипации подобное мироощущение приобрело глобальный характер. В России с мазохистской сладостью взирают на Запад, западные либералы млеют от вида моджахедов с автоматами, все млеют от опереточных ковбоев с револьверами и так далее. При этом террористы способны сгонять тысячи людей как скот, не встречая сопротивления.

Чувство собственной неполноценности охватило современный мир. Отсюда тайная зависть к арабам, готовым к самопожертвованию после очередного налета израильтян, или чеченцам, захватывающим школы и больницы. Очень показательна реакция швейцарцев после катастрофы над Боденским озером. Два года родственникам отказывали в извинениях и компенсации, но стоило осетину убить виновного в катастрофе диспетчера, как отношение к жертвам в швейцарском обществе в целом сразу стало положительным и уважительным, виновность авиакомпании была признана, зашла речь и о компенсациях. Дело не в страхе перед продолжением действий возмездия, просто личность, внутренне презирающая себя, часто способна уважать только чужую способность к насилию. Или другой классический пример женского воспитания и духа либерализма – немецкие солдаты, наглядевшиеся вдоволь на убийства афганцев бомбами и крылатыми ракетами по телевизору, падают в обморок при виде гробов двух своих солдат, погибших при разминировании в том же Афганистане.

Очень показательно поведение многих контрактников в Чечне. Офицерам приходится постоянно при обходе караулов натыкаться на пьяных или обкурившихся часовых. Страх пыток и смерти не спасает от потребности психики к спонтанной разрядке внутреннего напряжения. Человек теряет способность контролировать себя. Этим объясняются и нелепые прогулы, пьянки на рабочем месте, утрата мотивации к служебному росту и так далее.

Воздействие эмансипации на политическую жизнь

Объективно, потребность в политической жизни резко уменьшается. Политика в классическом понимании требует наличие четкой позиции по определенным проблемам, чувство ответственности и вовлеченность населения. Само по себе недовольство народа столь же мало способно к появлению четких требований и идеалов существования, как обилие муки без масла и начинки позволяет хозяйке испечь пирог. Население приобретает черты женского поведения, а это несовместимо с нормальной политической жизнью. Что имеется в виду? Возьмем поведение мужчин и женщин в местах заключения. Мужчины стихийно начинают самоорганизовываться. Обычные крестьяне во времена сталинщины стихийно воспроизводили отношения демократии общинного характера. Доминировали взаимопомощь и стремление к совместному выживанию. Аналогичным, с некоторыми поправками, было поведение белых офицеров и советских военнопленных в годы войны. Уголовники, дети «новых русских» и коммунистической номенклатуры, либералы и крутые сливки современного общества инстинктивно воспроизводят отношения тоталитарных диктатур. Вверху царят избранные, в центре работающие за всех работяги, ниже – опущенные, то есть обслуга привилегированных. Женщины демонстрируют полную неспособность к самоорганизации, разбиваются на парочки, вечно конфликтуют и часто демонстрируют спонтанную агрессивность. Например, журналиста или журналистку можно сравнительно спокойно пустить в мужскую зону. Все заключенные понимают, что особых причин ненавидеть пришедшего нет, а неминуемые наказания за насилие не окупят радости от насилия. В женскую зону журналистов без непрерывного сопровождения охраны пускать нельзя – заключенные плохо себя контролируют.

Завести массу, действующую согласно женским стереотипам поведения, легко. Добиться стабильной работы – невозможно. Более того, крайне важно завести женщин, то есть включить в число лидеров женщину, потакающую своим внешним видом и высказываниями, худшим надеждам эмансипированной дамочки. Она должна отвечать следующим требованиям – личный успех в виде богатства, претензии на доминирования над рядовыми мужчинами, эгоистичное, самовлюбленное выражение личика, «крутые» речи, склонность к горделивым позам и так далее. Очень умно поступили работники Сореса, дав добро на выдвижение в лидеры коалиции Бурджанадзе в Грузии и Юлии Тимошенко на Украине. Недаром в Чили переворот начинался с истеричных женских демонстраций. Только на последнем этапе, когда от истерики надо переходить к реальным действиям на первый план обязан выйти мужчина. Все равно женское недовольство будет действовать по инерции, да и женщины отнюдь не против лидеров из мужчин, им главное – ощущение превосходства не над лидерами государства, а над мужчинами дома. Поэтому Саакашвили подключился на последнем этапе борьбы, Ющенко вылез вперед лишь за год до Оранжевой революции, теперь масса начнет потихоньку остывать, превратившись на несколько лет в нервную, разобщенную кучку эгоистов.

Сейчас и в странах Запада партийная организация существует больше как традиция, а не результат реальной работы населения. В России положение еще определеннее. Партиям нечего предложить рядовому населению. На простейший вопрос – что мне даст партия – следует невольный ответ – партия не изменит приниженное положение большинства мужчин в обществе, партийные программы теряют смысл. Формально все за нормальную, крепкую государственную власть, демократию, патриотизм, свободу, социальную справедливость и другие ценности.

Единая Россия – достаточно посмотреть на непреклонное лицо господина Грызлова, чтобы понять свою ничтожность в глазах «великого государственного мужа». Будет в таком государстве рядового мужчину уважать жена? Нет, денег не хватит.

Либералы – достаточно посмотреть на холеного любителя женщин Немцова и самоуверенное лицо Хаккамады, чтобы ощутить убожество своего социального статуса.

Коммунисты – достаточно вспомнить последствия эмансипации женщин в Москве в 70-е годы. Часть девиц рожает детей для себя и считает, что мужики, в отличии от грузин и негров, всегда будут в избытке. Другая часть смело полагает, что истинному мужчине голова не нужна, хватит мужской потенции и денег в кармане. Попросту говоря, мужчина нужен, но не как авторитет. Своей головы хватит. Нечего удивляться, что мужчины не бросились спасать коммунистов в 1991 году.

Националисты – вожди пришли изменить свой социальный статус. При эмансипации он меняется только за счет понижения статуса окружающих мужчин. Одной рукой националисты зазывают, другой – отталкивают, инстинктивно унижая любого, способного или желающего претендовать на равенство.

Фактически, любой мужчина сталкивается в современной партии приблизительно с одной проблемой. Ему искусственно диктуют приниженный статус. Особенно это относится к представителям интеллигенции. Сама система иерархического построения предполагает в качестве критерия отбора логику угодности и послушания руководству. Отсюда следует естественный вывод – квалифицированные кадры могут участвовать в любом политическом движении, только получая иную компенсацию, кроме обещаний в партийном росте. Речь, естественно, идет о деньгах и деньгах немалых. Все остальное автоматически предполагает дележ реальным влиянием, а это тоже должны быть реальные деньги. Цинизм навязывается сверху, начиная от верхушки на уровне малой группы и вплоть до самых высот управления.

А нужны женщинам эти партии? Разумеется, им нет смысла активно поддерживать ту или иную партию. Между партиями существует негласный консенсус – русский мужик является низшим существом, выше стоят женщины, еще выше – богатые слои и решительные вожди. Все партии хороши. Существуют некоторые разногласия в национальном составе богатых слоев, в способах управления, в налогообложении, но суть не меняется.

Вспомним взаимоотношения в женском лагере. Где мужское начало в этой женской массе? Мужское начало в администрации лагеря. Женская эмансипация автоматически предполагает жесткое насилие, плавно переходящие в тотальные методы подавления и управления индивидуумом. Абсолютно неважно, будет ли это подавление осуществляться в рамках организации, где рядовой работник является абсолютным ничтожеством, или в рамках государства диктатуры, с формальными демократическими атрибутами или без них. Вспомним два способа самоорганизации мужчин в лагере – совместная борьба за выживание путем демократического сотрудничества и жесткая иерархия в виде насилия и беспредела власти. Первый-то способ предполагает наличие мужчин, отрицающих женскую эмансипацию. Второй способ, напротив, вполне допускает женские свободы, открывающие верхушке путь рассматривать всех женщин как коллективную собственность и совместно их использовать согласно статусу.

Крайние изъяны эмансипации

Если не рассматривать геноцид наций как торжество естественного отбора, а такая позиция является со времен Дарвина классической в англосаксонских странах, то женской эмансипации присуще отдельные изъяны. Первым таким изъяном является возможная потеря управляемости общества в силу его агрессивности. Безусловно, самым эмансипированным обществом сейчас являются американские негры, почетное второе место занимают русские. Интересно было наблюдать реакцию негров в «черном» университете, пригласивших русских студентов, ради получения грантов за совместное обучение. Белые американцы предпочитали в этом цветнике не учиться. «Все отлично, русские – не белые», – вот классический отзыв черных студентов. Черное общество США, конечно, обладает массой достоинств, но управляемость к этим достоинствам не относится. Что касается агрессивности, то она имеет тенденцию к существованию, причем доходит до самоотрицания в виде спонтанной смены идеологии и принятия мусульманства. Почему я говорю о самоотрицании агрессивности? Как мы знаем из выступлений нашего руководства, ислам – религия мирная, можно даже сказать, фундаментально мирная.

К изъянам эмансипации, а надо напомнить, что под реальной эмансипацией имеется прежде всего приниженное положение рядового мужчины относительно женщины, следует отнести и падение образовательного уровня. Только деньги и власть определяют статус, образование только до определенного предела поддерживает иллюзию подняться вверх. Конец надеждам на достойную зарплату за знание специальности, конец образованности, начинается время купленных дипломов, лживых титулов и имитации знаний.

К другим изъянам относится падение производительности труда, пьянство, наркомания, безалаберность. Женщина жаждет от мужчины две диаметрально противоположные вещи – успех в жизни и подчиненное положение в семье. Это хочет мать от ребенка, это хочет жена от мужа, и это же хочет общество от мужчин, подкрепляя свои претензии пропагандой и законодательством. Причем в своей несговорчивости наше общество переплюнет самую сварливую бабу. Дело же не в женщинах, дело в политике управления и подавления населения. Как следствие – низкая производительность труда и крайне низкая продолжительность жизни мужчин. 15 и более лет разницы в средней продолжительности жизни полов – не следствие пьянства. Еще в 70-е годы были закрытые социологические исследования, показавшие крайне низкую продолжительность жизни мужчин, воздерживающихся от табака и водки. Разница с контрольной группой составила только 2-3 года. Приниженное положение сокращает мужчине жизнь эффективнее водки. Практически женщины, повинуясь политике эмансипации, убивают мужчин, навязывая им приниженное положение.

Самое главное – женская эмансипация провоцирует не только безответственное поведение правящей страты – что церемониться, все стерпят. Эмансипация провоцирует агрессивное поведение групп и слоев населения, не затронутых эмансипацией, или затронутых ей значительно слабее. Теряя интерес к защите женщин, мужчина теряет интерес и, главное, способность к самозащите. Если в таком обществе проживает группа или народ, не затронутый эмансипацией, то он может обезапасить себя от последствий эмансипации, исключительно поставив себя выше эмансипированного населения. При этом агрессивность захватывает и женскую часть подобной группы или народа. Женщина подобной группы выступает не только в защиту более высоких семейных доходов. Ей, в обмен на приниженное положение в сравнении со «своими» мужчинами, гарантируется более высокий статус относительно не только женщин , но и мужчин, принадлежащих к эмансипированному народу. Отсюда крайне низкие успехи в борьбе с религиозным и национальным радикализмом. Каждое молодое поколение получает вполне определенное воспитание и, не смотря на угрозу репрессий, начинает претендовать на особое место в обществе.

Наши пропагандисты эмансипации забывают, что секс является далеко не главной мотивацией для женщины. Отнюдь не ради секса эмансипированные женщины лезут на панель и охотятся за богачами. Отнюдь не ради секса женщина подчинялась мужчине всего век назад. Ничего удивительного в шахидках с бомбами нет. Посягательства на привилегированное положение всегда ведут к консолидации. Действительно эмансипированное общество имеет мало общего с обществом начала 20-го века, когда эмансипация выглядела как правовое и психологическое избавление от издержек мужского деспотизма, с нашим обществом реальной эмансипации не имеет. О какой свободе может идти речь в наше время? Есть расчет, цинизм и борьба за выживание. И в этом обществе мужчины, способные сплотиться в борьбе за власть и деньги именно потому, что важнейший побудительный элемент к раздорам – борьба за самку – стоит не так остро, имеют все преимущества. То есть, цель, ради которой антиутопия задумывалась, – преимущество одних за счет других – привела к кризису, который не решается в рамках игры по созданным правилам. Тут мы невольно возвращаемся к теме Нового Средневековья, идеям о необходимости господства США в мировом масштабе ради вмешательства во все процессы от государственного управления до личной жизни каждого «гражданина» «гражданского общества».

Что делать? В мире все процессы взаимосвязаны. За каждой утопией всегда следует антиутопия. А, поскольку всякая антиутопия вбирает в себя опыт и наработки изначальной утопии, антиутопия, как правило, разрабатывается глубже и толковее изначальной утопии. Слабая точка антиутопии скорее в другом. «Тебя погубит обилие возможностей», – сказал Айболит Бармалею в старом фильме «Айболит – 66». Именно это произошло в 50-х годах 20-го века. Именно тогда начался первый невидимый кризис в умах разработчиков теории и в реальной жизни.

(c) http://www.alarbatsky.front.ru/

Оставить комментарий

Вы должны быть зарегистрированы чтобы оставить комментарий.